- Бабушка была очень религиозной, – говорила мама. Религия – было ругательным словом в нашей семье, признаком темноты и невежества. Мама и папа были яростные атеисты. Они считали, что церковь держала людей в темноте, потому что так ими было проще управлять. Так их учили в школе, и так считала коммунистическая партия в СССР. Партия хотела сама управлять людьми, без всякой церкви. Бабушка выросла в селе, где церковь была необходимой частью всего жизненного уклада. У неё воспоминая, и те были привязаны к церковному календарю: рождения детей, свадьбы и похороны, всё датировалось по-простому: - Минькя родился сразу после пасхи… - Батяшка умер на Николу зимнего… Бабушка была той самой крестьянкой, которая каждый день просыпалась в четыре часа утра, молилась, доила корову, топила печь, и к шести всегда был готов завтрак из каши и блинов, а в печи томился чугунок со щами на обед . В воскресенье график не менялся, лишь в 7 часов она надевала новый платок, и шла в «церкву». «Церква», как она ее называла, была в Черкассах издавна. Не закрывалась ни на минуту за все 160 лет, что простояла на берегу реки Кинель. Даже после революции, когда везде сбрасывали колокола и разрушали храмы, местные жители свою церковь на поругание не отдали. Каждое воскресенье своей долгой жизни бабушка ходила в церковь. А мы, внуки, спали дома, пока она не возвращалась. Однажды я напросилась с ней. Мне было уже семь лет, и я была очень любопытной. Что же там такое происходит, если бабушка со своими подружками ходит туда, как подорванная? Меня подняли в шесть утра, и по темной улице, с говорящим названием Крестьянская, мы отправились в «церкву». По улице шло уже много людей, и все весело перекликались друг с другом. Ощущение весенней прохлады, предрассветной темноты, оживлённых голосов невидимых людей - помню до сих пор. К церкви мы подошли уже плотной группой. Внутри было тепло и светло. Пришедших с детьми пропустили вперёд. Там мы присели на ковёр, перед «сценой», как я определила для себя возвышение, на котором стоял священник. Сначала мне было интересно наблюдать происходящее, потом я задремала. Проснулась уже в конце, когда батюшка повысил голос. Бабушка подпихнула меня к нему, и подвела к причастию. Я помню, что попросила у священника добавки, потому уже захотела есть. Он засмеялся, и дал. Домой мы шли весёлые и радостные: бабушка была всегда такая после службы, а я – в ожидании блинов. Солнце светило, от Кинеля пахло талой водой, и небо было высокое и синее. - Как хорошо, что ты причастилась, - сказала она Потому что, оказывается, она меня покрестила, в младенчестве, в тайне от родителей. Эту историю я вскоре забыла, и лишь недавно, когда стала писать про бабушку, сцена в церкви вдруг выплыла из памяти: с красками, запахами, звуками… А после посещения церкви я все-таки, случайно, выдала бабушку родителям, хотя она просила им ничего не говорить, и я даже пообещала. Но угораздило спросить у отца: - Папа, а церковь и цирк- это одно и то же? Конечно, интересовала именно фонетическая похожесть этих слов. И кроме того, в цирке я ещё ни разу не была, а вот церковь- повидала. Папу заинтересовала такая постановка вопроса, и наш обман вскрылся. - Как ты могла, мама!? - бабушке сильно тогда досталось. Она пыталась защищаться, но папа с мамой сказали, что не позволят вести религиозную пропаганду с ребёнком. Бабушка потихоньку даже плакала, но меня ни в чем не упрекнула. Просто больше никогда не разговаривала со мной о боге. Даже когда я спрашивала у неё - что изображено на иконах, или про непонятные слова в её молитвах… Она честно соблюдала своё обещание – не вести религиозную пропаганду. Сама молилась каждый день, утром и вечером. Однажды я спросила её: - Чего ты просишь у бога? - Прошу лёгкой смерти, - ответила моя 57-летняя бабушка. Я помню, как засмеялась, ведь дети уверены в бессмертии. А бабушка продолжала печь блины, вязать носки и молиться. До самой смерти. Которая была «лёгкой и непостыдной», как она и просила. Встала утром, испекла блинов, погуляла немного во дворе, довязала носок, и прилегла отдохнуть. И не проснулась. Ей было восемьдесят семь лет.